Короткий парламент

Правительству удалось покончить со всеми притязаниями мест-юго населения на независимость и впервые подчинить себе весь >стров, но только после длинного ряда экспедиций и войн, причем юевать приходилось с англо-ирландскими баронами нисколько те меньше, чем с кельтами. Всего важнее была борьба с иризиро-ванными Десмондами на юго-западе в 80-х годах XVI в. и с вождями ольстерских кланов на северо-востоке в последние годы Елизаветы. Война ведется жестоко с обеих сторон и проводит глубокую пропасть между победителями и побежденными. Но англичане даже превосходят ирландцев в свирепости. Временами кажется, что они стремятся к уничтожению туземцев. Мало того что они вероломно избивают вождей. В 80-х годах в Мёнстере они убивают иногда всякого туземца, который им попадается: ребенка, старика, женщину. Жгут дома, амбары, посевы, убивают либо угоняют скот, пустошат страну, чтобы ирландцы мерли с голода. И ирландцы мрут. Сладкогласный певец девственной королевы и большой ирофоб Спенсер видел своими глазами мёнстерский ужас в 80-х годах и злобно радовался ему. «Вот они выползают изо всех углов леса на руках, потому что ноги больше не носят их. Они похожи на скелеты, говорят, точно замогильные духи, едят падаль, да и той рады, едят даже себе подобных, вырывают трупы из могил». Если угодно, борьба в Ольстере в последние годы Елизаветы была еще хуже. Жестокость была холодная, методичная. Наместник Маунтджой подвигается медленно, занимает гарнизоном ко*, мандующую позицию и велит солдатам разорять до тла всю округу, а потом утвердиться по соседству и опять разорять, пока так не пройдут всей страны. Другой англичанин, Файнз Морисон, видел эту борьбу и рассказал о ней. Во многих местах питались щавелем, крапивой, и у многих помиравших с голоду и валявшихся без погребения рты бывали зеленые от травы. Сам наместник Чичестер со свитой видел раз, как дети ели труп своей матери. По отношению к повстанцам позволительны казались всякие приемы. В 1607 г. один офицер хвалится умом в официальном донесении. Он загнал на один островок 14 ирландцев и вступил с ними в переговоры. Вызвал семерых и обещал свободу, коли они перережут товарищей; вызвал остальных и обещал то же самое. Ирландцы будто перерезали друг друга. Впрочем, сам наместник пишет лондонскому Тайному совету, что он милует лишь тех повстанцев, которые могут доказать, что убили нескольких товарищей. Немудрено, что этот посев быстро принес плоды. Имя Елизаветы, которым гордится англичанин, до сих пор ненавистно ирландскому кельту. Не одни конфликты современности мешают разрешению ирландского вопроса. И воспоминания льют свой яд в горькую чашу англо-ирландской распри.
Но англичанам XVI и XVII вв. казалось, что ужасы войны легко забудутся и что с установлением мира мояшо будет поднять ирландских дикарей до высот английского быта. Правительство Тюдоров находит вредной прежнюю политику возможно более полного разобщения двух народностей. Не нужно, чтобы ирландцы считали себя совсем не похояшми на англичан людьми. Уже статут 28 г. Генриха VIII требует, чтобы ирландцы перенимали английский быт, обрезали усы и локоны, оделись в английский костюм, старались говорить по-английски. Конечно, ирландцам не дают сразу «равноправия». Они остаются низшей расой: англичанам попрежиему воспрещено вступать в брак с ирландцами, отдавать детей на выкорм в ирландские семьи. Но уравнение в правах становится конечной целью англификаторской политики. Когда ирландцы превратятся в англичан в частном быту, тогда падут и юридические перегородки, отделяющие их от завоевателей. Один статут Якова даже не дожидается этого времени и разрешает смешанные браки в надежде ускорить слияние рас, или, вернее, англификацию. Одна королевская прокламация (1605 г.) отменяет личную крепость в Ирландии и объявляет всех ирландцев непосредственными подданными английского короля. Чтобы помочь ирландской собаке достичь достойного человеческого существования, благодетельное правительство берет под свою опеку все хозяйственные и поземельные порядки страны. Нехорошо, что ирландец не имеет прочной оседлости, прочных земельных прав, что он не отдает всего себя хлебопашеству, что он легко отдается в зависимость сильным людям и платит им непомерный оброк. Нужно, чтобы аграрные и государственные порядки даже у диких ирландцев приблизились к английским. Еще акт Пойнингса (1495 г.) сделал обязательными в Ирландии английские статуты «последнего времени». В одном статуте 1570 г. ирландским лордам указали путь, которым они должны были сдавать землю короне, чтобы получить ее назад на условиях английского общего права. В одном знаменитом процессе 1606 г. верховный английский суд в Ирландии объявил варварским и нелепым кельтский порядок наследования (gavelkind) и провозгласил, что впредь в суде должно иметь силу общее право в случае спора о наследовании земли. В 1608 г. суд отверг и кельтский порядок перехода власти от одного кланового вождя к другому, tanistry, и постановил, что бывшая предметом спора земля клана должна переходить в порядке, близком к английскому праву. Королевская прокламация 1605 г. запрещала клановым вождям разорять своих людей неограниченными барщинами и оброками: впредь держательское тягло долншо быть фиксировано и освобожденные этой самой прокламацией подневольные люди могли искать в королевском суде управы на насильников. Желание разбить клановую организацию, уничтожить опасные очаги политической оппозиции и племенной вражды всего сильнее звучит в этих англификаторских предприятиях. Но даже те из них, которые были продиктованы искренним желанием помочь бедному люду, высвободить его из-под гнета клановых порядков, далеко не всегда приводили к тем результатам, которых желало правительство в своей англификаторской политике.
Нет ничего удивительного в пренебрежении, с каким англичане смотрели на «диких» ирландцев. Кельты действительно жили гораздо более простым бытом, нежели англичане, и стояли ближе к шотландским горцам, с которыми они находятся и в племенном родстве. Даже в начале XVII в. скотоводство имеет большую важность в народном хозяйстве, молоко и сыр—в народном питании. В составе некоторых кланов есть чисто бродячие роды (creats), которые вечно кочуют со своими стадами. Сеют, главным образом, овес. Плуг часто привязывают прямо к лошадиному хвосту. Не умеют молотить: солому жгут, а зерно остается. Не знают ни водяной, ни ветряной мельниц; размалывают зерно руками промеж двух камней. Даже в XVII в. немало дикого перелога, и только картофель, ставший известным всего в конце XVI в., но уже в половине следующего века превратившийся в главную национальную пищу, приучил ирландцев к оседлости и земледелию, и то больше незамысловатостью своей культуры. Живут в грязных мазанках, часто без окон; часто топятся по-черному и не имеют особого помещения для скота; в горах многие на лето перебираются наверх. В конце XVII в. Петти (Petty) считал на всю территорию острова в 18 миллионов акров лишь 7— миллионов акровкультур-ной земли, в том числе пашни всего —миллиона и пастбища 7мил-
лионов. Отсюда можно судить о грубости хозяйственного быта.
Социально-политический порядок, в котором жили ирландцы в XVI и XVII вв., принято называть клановым, потому что клан есть основная организация. Кровные, родовые связи сохраняют в нем большую важность, но осложнены и перебиты другими началами. Некоторые английские юристы, наблюдавшие ирландскую жизнь в начале XVII в., например, Девис, даже преувеличивали силу крови. Девису кажется, что у ирландцев преобладает родовое владение, которое он зовет гавелькайнд (gavelkind). Земля переделяется между всеми мужчинами рода; доля умершего не переделяется между детьми; после каждой смерти вождь производит новый передел всей родовой земли, и каждый получает долю сообразно со старшинством. Частые переделы казались Девису главной причиной островного варварства. А при передаче власти над родом и кланом применяется система танистов. Власть пожизненна, не наследственна; и преемник вождя (tanist) выбирался еще при жизни вождя членами рода или клана. На самом деле порядки были много сложнее. Рядом с кровными связями были тесные отношения хозяйственной зависимости. Владельцы больших стад и в XVII в. раздавали скот, раздавали его вовсе не одним родичам, но и своим дружинникам и вообще всем, кого хотели заставить слулхить на себя, ибо такого рода ссуды были выгодным помещением капитала. Война есть обычное явление в ирландской жизни XVI и XVII вв. Вождю нужна дружина; чем она больше, тем лучше. Он набирает ее не только из людей своего клана; он принимает и посторонних и в случае успеха делится с ними добычей, может быть, даже охотнее, чем с родичами. В случае успеха вождь клана и дружины охотно принимал под свою власть вождей другого клана, побежденного им или по своей воле желающего примкнуть к нему. Так создаются политические союзы, выходящие за пределы отдельного клана, правда, мало устойчивые, но зато способные и к быстрому росту. Даже отдельный клан может быть сложен по составу. В больших кланах отдельные роды нередко различаются занятиями: есть оседлые пахари, кочевые пастухи, подвижные дружинные роды, есть даже свои сказительнические, священнические, проповеднические роды. Рядом со свободными в кланах живет много несвободных (fuidhirs), на которых лежит главная тяжесть пастушьего и земледельческого труда, домашнего услужения; но при благоприятных условиях и они могут подняться в ряды свободных.
Сложности и неустойчивости личного состава соответствует в клане сложность и неустойчивость земельных прав. У вождя клана есть земельные права, которыми он может распоряжаться довольно свободно, и права, которые связаны с «должностью», которые он обязан сохранить в целости для преемника, для та-ниста. Полноправный член клана имел право на пользование угодьями, остававшимися в нераздельном владении клана. Как член рода он владел выделенной ему долей родовой земли, но доля была неустойчива и колебалась с каждой переменой в составе рода; но свободный человек мог получить земельные права и независимо от своей принадлежности к тому или другому союзу, мог получить их по свободному соглашению с каким-нибудь богатым и сильным человеком, вступив в его дружину или обязавшись нести известные платежи и службы. Несвободные привязаны к земле, или, вернее, к лицу своего господина, и несут подневольное тягло.
В общем социально-экономический строй Ирландии был так далек от английского, что всякая попытка англификации должна была встретиться с огромными трудностями и внести большую смуту. Так и случилось.
Мечта англичан состояла в том, чтобы создать во всей Ирландии систему графств и мэноров и достаточное число лендлордов и фригольдеров для участия в местных учреждениях. Было легко поделить остров на графства, и это сделали уже в XVI в. Но несрав-
ненно труднее было создать людей, способных внести жизнь в бумажные графства, перенести на остров манориальные порядки. Первоначально, в XVI в., правительство думало опереться на клановых вождей. Оно побуждает их сдавать короне свою и клановую землю и возвращает ее обратно уже как держание общего нрава, с парией в качестве награды, и с заменой порядка танистов порядком первородства. Правительство ждет при этом, что новоявленные пэры посадят на свои земли фригольдеров и арендаторов, устроят маноры, пустят в ход всю машину графства. Оно ошибается в расчетах. Вожди сдают короне не только свою личную землю, но и свою должностную землю, землю в нераздельном пользовании клана, частью даже землю родов клана. Получив землю назад на правах бароний, они и не думают о графстве и манорах, а пользуются своим новым положением, чтобы поставить от себя в большую зависимость население своей округи, наложить на него новое тягло и создать сильную дружину, с которой они борются против облагодетельствовавшего их правительства. Англичане видят свою ошибку и с конца XVI в. переходят к другим приемам в англифи-каторской политике. Так как крупный лендлорд есть опасный враг английского влияния, то они мечтают противопоставить крупному собственнику многочисленных и довольных фригольдеров, которые и составили бы ядро нового провинциального управления. Английские юристы проводят теперь разницу между частной и дол-яшостной землей вождя, между землей вождя и землей клана. Вождю оставляют его частную землю, но его минуют при устройстве остальной земли, которую хотят переделить непосредственно между членами клана, причем одновременно фиксируют и их платежи. Это так называемая политика композиций. Она была много справедливее наделения вождей чуть не всей землей клана, но и она была сопряжена со значительной несправедливостью. Если раньше англичане имели дело только с вождями и безмерно усиливали аристократические верхушки ирландского общества, то теперь внимание обращено исключительно на людей, которых можно превратить в англизированных фригольдеров с минимальным доходом в 40 шилл. До нас дошел официальный отчет о том, как проводилась реформа в некоторых графствах—Фермана, Монаган (Fermanagh, Monaghan) в первые годы Якова. Комиссары установили минимум владения (60 акров), потребного для фригольдера-присяжного, составили список людей, за которыми оказались права не ниже минимума, и переделили между счастливцами землю, оставшуюся за выделом долей для клановых вождей; более мелкими людьми комиссия не занималась вовсе и предоставила им входить в частные арендные соглашения с полнонадельными либо наниматься в батраки, ставила их в зависимость от более зажиточных членов клана. Но не одни мелкие землевладельцы обижены при «композиции». Клан был сложной организацией, а комиссия, мечтавшая о создании присяжных, вовсе не хотела считаться с клановой сложностью. Что делалось с пастухами, певцами, воинами? Старую организацию насильственно разлагали и на ее место не ставили никакой другой. Всего хуже пришлось воинам дружинникам. Они страдали не только от разложения кланов но и от общего замирения страны. Они стали ненужны, даже вредны при новых порядках. Им пришлось искать места в жизни за пределами страны. Их, впрочем, в XVII в. начинают силой увозить с острова. Уже в 1610 г. увезли партию в 600 человек на шведскую службу. Особенно велик был принудительный экспорт солдатского товара при республике, когда вывезли 34 ООО человек. А те, кто не хотел покидать родину, уходили в лес. На них от времени до времени устраивают облавы. В 1616—1619 гг. в одном только графстве поймали и убили около 300 человек.
Даже благожелательная англификация, даже политика композиций своим грубым нетерпеливым прикосновением к чужому быту порождала страдание, устраняя одни бедствия, создавала другие, может быть, горшие прежних, вбивала клин и внедряла новое неравенство в порядок, который сам по себе, конечно, был очень далек от справедливости, но успел стать привычным для населения. Однако не «композиции» являются главной причиной трагического оборота, который приняла англо-ирландская история XVII в. Центральным и роковым узлом последней была политика «плантаций». В свирепых елизаветинских войнах родилась свирепая мысль согнать ирландцев с земли и насадить на острове новое население, лойяльное и протестантское. У побывавших на острове английских авантюристов и джентльменов растет жажда ирландской земли, жажда легкого обогащения. Зачем искать золота и удачи далеко за океаном, когда счастье лежит под боком? Только что в руки короны попали огромные земли в Мёнстере после восстания Десмондов, как созревает грандиозный план английской иммиграции. Познакомившись с Ирландией, английские бюрократы, джентльмены, капиталисты и просто искатели приключений хотят создать на юго-западе новую Англию. На ирландской почве появляется новая и роковая фигура—«предприниматель» (undertaker), хищный англичанин, мечтающий нагреть себе руки на колонизационной афере. Чтобы умиротворить Мёнстер, надо раздать его большими кусками, тысяч по 10 акров, за низкую ренту английским предпринимателям, которые сами заселят страну хозяйственными английскими крестьянами, заполнят опустевшие поля фригольдерами и копигольдерами. Охотников заполучить ирландские «сеньерии» нашлось много, по преимуществу среди джентльменов западной Англии; составлялись целые компании, чтобы добиться королевского патента и извлечь побольше выгоды из заселения. Как колонизационное предприятие этот широковещательный план потерпел решительную неудачу. Правительство не решилось подвергнуть туземцев полному обезземелению и роздало «предпринимателям» только треть намеченной первоначально площади. «Предприниматели» очень мало думали о заселений и по большей части даже не жили в Ирландии. Заполучив свои большие участки, они обычно ограничивались тем, что сдавали землю ирландцам и получали с них ренту. М ёнстерский опыт показал очень немного прямого влияния на англификацию Ирландии. Но он разочаровал правительство в насаждении крупного английского землевладения и заставил искать других путей, которые действительно гораздо скорее разрушали старый порядок.
В начале XVII в. наименее англизированной частью острова был Ольстер. Там всего дремучее были леса, всего непроходимее болота, всего слабее примесь английского населения. Клановый строй сохранился в наибольшей чистоте, и вождь О'Нилей, «великий граф Тайрона», был идолом кельтов далеко за пределами своего графства и клана. Если англичане хотели окончательно низвергнуть клановый строй, они должны были свалить его в Ольстере. Два обстоятельства помогли им: неудачное восстание ольстерских кланов и новая волна шотландской иммиграции. Ольстерские вожди стояли во главе большого восстания последних елизаветинских лет; но не оно привело к катастрофе, а неудачная повторная попытка восстания в 1607 г. Заподозренные в заговоре, два главных клановых вождя, графы Тайрон и Тирконнель, бежали на материк еще до начала восстания. Их земли «упали» в руки короны как земли изменников. И когда перед правительством встал вопрос, что делать с землей, то ответ был подсказан шотландской иммиграцией. Северо-восточный угол острова леяшт всего ближе к Шотландии и издавна был первым этапом для шотландских пиратов и приселенцев. С конца XVI в. последние, по большей части пресвитериане, снова появляются в большом числе в Ольстере, отчасти по приглашению самих кельтских вождей, и устанавливают постоянную связь между двумя островами в то самое время, как в распоряжении английского правительства оказываются обширные земли, брошенные графами-беглецами. Как ярые враги католицизма, как люди, стоящие много выше ирландцев по культуре, шотландские пресвитериане очень желательны для англичан. Правительство охотно решается выдвинуть их в противовес туземцам, воспользоваться пресвитерианской иммиграцией для заселения Ольстера. Прилив новых людей представляется настолько значительным, что правительство мечтает заселить ими всю территорию и протестантская колонизация Ольстера превращается в массовое и жестокое обезземеление туземных католиков. Услуял-ливые юристы подыскивают для правительства хитросплетенные основания заявить, что не одна земля бежавших графов, но вся площадь северо-восточных графств, около 4 миллионов акров, больше одной пятой всей площади острова, вернулась в руки короны, которая властна предпринять коренной пересмотр всех земельных отношений. Одним росчерком пера уничтожаются земельные права всего туземного населения. Разрабатывается сложный план колонизации, обмеряются границы, вычерчиваются карты. О туземцах почти не думают: из Ольстера хотят сделать «чистую» плантацию. На правах собственности они получают только десятую часть своей прежней земли и даже на положении арендаторов и батраков по первоначальным предположениям они могут жить лишь в строго отграниченных и плохих округах, составляющих приблизительно третью часть Ольстера; с остальной территории их хотят согнать. Землю раздают выслужившимся чиновникам англиканской церкви, но, главным образом, колонизацию ведут через «предпринимателей», шотландских и английских, которым однако дают гораздо меньшие участки, нежели в Мёнстере, всего 1 ООО—2 ООО акров. Любопытна попытка выделить часть территории, целое графство Кольрен, переименованное в Лондондерри, под крупнокапиталистическое предприятие. Лондонские ливрейные компании образуют товарищество новой ольстерской плантации со значительным капиталом для заселения графства я разработки его природных богатств.
Организаторы этого огромного и бессердечного обезземеления находили в себе мужество говорить о мягкосердии короны по отношению к туземцам. Девис напоминает, как римляне передвигали большие германские племена в Галлию, как испанцы выгнали .всех мавров в Африку и умиляется доброте английского короля, который сгоняет ирландцев на места, близкие к их старым владениям, точно садовник, пересаживающий фруктовые деревья только для того, чтобы они приносили еще более вкусные и ценные плоды. На самом деле правительственные планы оказались жестокими до невыполнимости. Оказалось совершенно невозможным сразу вырвать из земли с корнем целые кланы, перебросить их на новые места и заст 5.вить довольствоваться третью прежней территории. Сами предприниматели и колонисты вовсе не хотят лишать себя дешевого ирландского труда, выхлопатывают отсрочки для выселения и в 1619 г. добиваются официального разрешения оставить на своих землях четвертую часть прежнего ирландского населения. На деле их осталось больше. Чтобы остаться на своих местах, ирландцы соглашаются на краткосрочные арендные договоры и высокую ренту; они дают за землю больше, чем фермеры-колонисты, тем более, что в тайниках души они лелеют мечту согнать ненавистных пришельцев. И особенно с тех пор, как правительство при Карле сильно возвысило коронную ренту за ирландскую землю, многие колонисты бросают свое хозяйство и снимают землю лишь для того, чтобы передать ее туземцам по повышенной цене. На ирландской почве появляется новая хищническая фигура, middleman, посредник, который собирает дань и с легкомысленного лендлорда—абсентеиста, нуждающегося в деньгах, и с беззащитного туземца, нуждающегося в земле. И все-таки ольстерская колонизация вышла гораздо успешнее мёнстерской. Уже в 1619 г. один внимательный английский наблюдатель насчитал в Ольстере 8 ООО колонистских семей. Накануне великого ирландского восстания в 1640 г. колонистов считали 120 ООО. И это новое население было отделено непереходимой пропастью от старого. Ирландцы видели в плантации чистый грабеж и ненавидели людей, поделивших их кровное достояние. А колонисты презирают туземцев как людей низшей расы, как варваров и идолослужителей. Ибо главная масса приселенцев состоит из английских пуритан и шотландских пресвитериан, по преимуществу из шотландских пресвитериан (их считали около 100 ООО в 1640 г.), и относится с крайней нетерпимостью к папизму. Бок о бок вынуждены ячить люди, у которых национальная и классовая вражда осложняется личным озлоблением и религиозной ненавистью.
Политика плантаций не остановилась в Ольстере. Ольстерский успех окрылил хвалителей ирландского обезземеления и давал основание требовать применения той же системы к остальным частям острова. Энтузиасты плантаций скорбят о варварстве ирландцев, которые не лучше индейцев и мавров. Из них не выработаешь хорошего фригольдера, способного с честью нести обязанности присяжного и избирателя. Из них не выбьешь сразу привычки к кочеванью и угону чужих стад. Единственное средство умиротворить страну и поднять ее культуру—это посадить на остров достаточное число фригольдеров британской крови, которые принесут с собой торговлю и промыслы, английские привычки и понятия. Они подымут доход земли и повысят коронную ренту. Они дадут заработок окрестным туземцам и живым примером научат их хозяйничать, высвободят их из-под рабской зависимости от племенных вождей. Сокращение площади туземного землевладения вследствие выдела части территории приселенцам с избытком возместится всеми теми выгодами, которые сулит ирландцам плантация.
Но правительство не нуждалось в увещаниях, чтобы продолжать плантационную политику, ибо уже фргскальный интерес заставлял его стремиться к пересмотру земельных прав ирландского населения и к расширению английского землевладения. Если стремление отыскивать повсюду «утаенные» права короны есть характерная черта финансовой политики Тюдоров и первых Стюартов даже в Англии, то полного расцвета эта политика фискального сыска достигает в Ирландии, особенно при Стюартах. При частых изменах и восстаниях, при глубоком различии между ирландским и английским земельным правом редкий земельный «титул» был безупречен в глазах придирчивого юриста. А между тем, всякий юридический изъян может стать источником казенного дохода. Правительство может брать деньги с злополучного владельца за утвер?кдение его спорных прав, правительство может даже отобрать спорную землю и за деньги отдать, кому пожелает. При Якове и Карле правительство организует по всему острову поверку земельных прав. Сыском занимаются и чиновники и еще более усердные добровольцы. Учреягдается (1622 г.) курия опек для розыска земель рыцарского держания; учреждается комиссия ^недостаточных титулов», которая, по соглашению с просителями, заменяет их сомнительные документы надежными. Опорочиваются очень старые права на землю. Чувство необеспеченности, страх катастрофы распространяется среди землевладельцев, особенно ирландского происхождения. Отбираемые в казну земли делаются предметом спекуляции. В тесной связи с общим земельным сыском выдвигаются и дальнейшие плантации. Когда в результате кляузнического обследования в руки короны попадали значительные округа, иногда целые графства, при общей переверстке земельных отношений правительство могло преследовать одновременно и фискальные и колонизационные цели. При позднейших плантациях с туземцами обращались мягче, нежели в Ольстере: у них отбирали обычно четвертую часть территории. Но порождаемое плантацией недовольство не было меньше, потому что в данном случае в оправдание обезземеления плантаторы не могут ссылаться даже на восстания. В 1610 г. собственностью короны объявлена значительная часть графства Уексфорд на основании какого-то пожалования, совершенного каким-то ирландским вождем еще при Ричарде II. Напрасно почти все туземное население протестует против судебного решения, в котором видит грубый грабеж. Ответом является угроза возобновить следствие об участии местного населения в последнем восстании. Составляется тщательно выработанный план плантации. Четвертая часть земли отводится английским предпринимателям. Но и остальные три четверти распределяются не между всем населением, а между незначительным меньшинством: из 15 ООО населения получили землю всего 150 семей. Прочих оставили на произвол судьбы. Немудрено, что в округе растет разбой, наместник признается, что в графстве за три года убито до 300 «лесных людей». Обделенные тщетно пытаются искать управы в центре. Некоторые добираются до Лондона и подают жалобу, их ссылают в Америку работать под кнутом на виргинских плантациях.
Когда не оказывается документов, подтверждающих право короны на землю, у местных присяжных вымогают приговор, отымающий у них землю в пользу короны. В последние годы своего наместничества Уентуёрс носится с мыслью о плантациях в Кон-ноте. Королевские юристы нашли, что Коннот достался по наследству Эдуарду IV, от которого и должен перейти к королю Карлу. Для подкрепления королевского права наместник решил добиться благоприятного вердикта от местных присяжных. В 1635 г. он самолично ездит по графствам Коннота, сулит жителям всякие выгоды от плантации, собирает присяжных и грозит королевской опалой за неблагоприятный для короны приговор. В трех графствах запуганные присяжные отрицают свои собственные земельные права. В Гольвей они смело высказываются против королевских притязаний. Наместник штрафует шерифа за искусственно подобранный состав присяжных, зовет присяжных на суд в Дублин за неправильный приговор и грозит расквартировать в графстве значительный гарнизон, чтобы сломить всякое сопротивление.